Зима 1941 года. Маленькая Нина проснулась в холодной кровати, укутанная шалями, и тихо всхлипнула. Подняться не было сил. Вчера мама пришла с работы, склонилась над лежавшей бабушкой и тихо заплакала. Вместе со старшими детьми они кое-как вынесли на улицу старый шифоньер, а потом положили туда бабушку. Мама еще долго стояла у шифоньера молча… Так маленькая Нина узнала, что бабушка умерла. Похоронить ее не могли, было очень холодно и не было сил. Тогда никто не хоронил своих близких.

Руки бабушки

«Из детства у меня остались четыре самых ярких воспоминания. От них мне становится плохо, руки дрожат. Я не хочу, чтобы у кого-то из детей на этой планете были такие воспоминания. Одно было очень радостным, только до него не дожили папа, дядя, бабушка, Юра, Валя и Радик», — говорит теперь Нина Никитовна.

Она плохо помнит бабушку, хорошо — только ее руки. Ими она гладила Нину по головке. Бабушка приехала к дочери, Нининой маме, на подмогу, когда начал свирепствовать голод. Отдавала свой паек детям, которых в семье было пятеро.

8 декабря 1941 года в Ленинграде и окрестностях прекратилась подача электроэнергии. Голодная осень сменилась суровой зимой. Самая высокая смертность от голода пришлась именно на эти зимние месяцы. Только за декабрь от истощения умерло около 50 тысяч человек. По разным оценкам, всего в осажденном городе погибло от 600 тысяч до 1,5 млн жителей, и только 3% из них от бомбежек, 97% — от истощения.

Сестра Аня рассказывала, как в очереди за хлебом кто-то каждый день падал, тело отодвигали, и очередь продвигалась дальше. В первые месяцы блокады из города исчезли все кошки и собаки.

Когда голод начал усиливаться, старший брат Нины Никитовны вспомнил, что как-то осенью картошку чистили во дворе, очистки в бидон сложили. Мальчик нашел его, старые очистки сварили и съели.

Долгое время Нина Никитовна хранила пожелтевший листочек — продуктовую блокадную карточку. В ней суточная норма отпуска хлеба на одного человека — 125 граммов. Хлебом эту скромную краюху назвать было очень сложно — замешивали его на отрубях, туда же добавляли березовых опилок. Вечером, когда мама приходила с работы, размешивала все это с водой и кормила пятерых ребятишек, давая запить простой водичкой.

Карточку Нина Буквина сохранила, когда она случайно выпала из маминой сумки после эвакуации — завалялась там вместе с документами.

Кусочек сахара

8 сентября 1941 года началась одна из самых кровопролитных и жестоких осад в истории человечества. По приказу Гитлера ни один немецкий солдат не должен был зайти в Ленинград, никого из жителей нельзя было брать в плен — умереть должны были все, включая детей. Стереть с лица земли Северную столицу должен был голод и бомбардировки. Нине тогда исполнилось только четыре года.

У нее не было детских игрушек, да и играть в них она бы не смогла. Зимой девочка в основном лежала, то и дело погружаясь в голодное беспамятство, а летом срывала и ела первую пробившуюся из земли траву.

Старшие сестра и брат рассказывали потом Нине, как ленинградская детвора со временем по звуку моторов научилась различать немецкие и русские самолеты. Мальчишки и девчонки считали, сколько самолетов люфтваффе пролетело над городом, а потом радовались, когда фрицы летели обратно, потеряв несколько единиц техники в воздушных сражениях.

В любой момент на город могли посыпаться бомбы, но со временем уже почти никто не прятался от бомбардировок. Рыбаки с удочками стояли у Невы прямо под обстрелами, а по ночам сестра Аня с другими детьми бегала по крышам домов, сбрасывала осколки от снарядов, чтобы дома не загорелись. Тушили разгоравшиеся на крышах пожары после бомбардировок.

«Помню, как к нам военные зашли проверять, кто дома есть, — вспоминает блокадница, — один солдат раздал нам по кусочку сахара. Мы все протянули их старшей сестре. Он удивился, а сестра сказала, что растворит сахар в теплой водичке и будет нас поить — так на всех хватит.

У солдата слезы пошли, он поднял меня на руки и крепко прижал к себе.

Я тогда подумала про своего папу, которого не помнила и никогда не видела. Наверное, и он сейчас в такой же военной форме где-то далеко зашел к кому-то в дом. Вместе с дедушкой и дядей он ушел на фронт, как только началась война. Больше мы о них ничего не слышали».

Валя, Радик, Юра…

«Шел 1943 год, до конца войны оставалось несколько месяцев. Мы выехали на Ладогу. К тому времени от голода наша семья не могла самостоятельно забраться в машину, — вспоминает собеседница, — рассадили нас и несколько таких же тощих и обессиленных семей с ребятишками по нескольким машинам. Повезли по деревянным доскам, которые были уложены на льду.

Я была совсем маленькая, но до сих пор, когда вспоминаю эту картину, в теле начинается дрожь. На наших глазах машина, шедшая позади, провалилась под лед и носом пошла ко дну…

После нас поселили в какой-то разоренной церкви с толстыми стенами и широкими окнами. Дали сухарей на десять дней.

Мама положила моего брата и сестренку на большой подоконник, подальше от края, чтобы не упали. Остальные трое кое-как приспособились в уголке.

Среди ночи мы проснулись от криков, что случился пожар. Люди, у которых были силы, пытались выбраться из храма в панике. Один из мужчин заскочил на окно, где лежали Валя и Радик, прошелся по ним, практически раздавил. Детям было года по два, они только недавно научились ходить. Пожара в церкви в итоге никакого не было.

Потом мы ехали на поезде. Полати были настелены в несколько ярусов. Посередине стояла печка, которую нужно было топить, чтобы не замерзнуть. А кто ее топить-то будет? Никто ходить не мог даже…

На станциях и полустанках открывали большие двери. Просили пощупать рядом лежащих, кто еще живой, а кто уже умер. Если люди не шевелились, их тела вытаскивали. Поезд отправлялся дальше.
На одном из пересылочных пунктов вытащили моего старшего брата и наших двойняшек. На какой станции, мы не знаем… Маму парализовало от горя».

Тайга-кормилица

Семью из Ленинграда довезли до Сибири. Парализованную мать положили в госпиталь. Старшей сестре Ане тогда было четырнадцать, и она без конца бегала в госпиталь ухаживать за ней. Нина же так и осталась сидеть на верхних полатях вагона караулить вещи. Периодически сестра прибегала посмотреть, все ли в порядке с маленькой девочкой.

Ребятишек решили определить в детский дом, но мама нашла в себе силы встать на костыли. Отправились в деревню Иркенеево Красноярского края. Там жить стало легче, потому что в тайге можно было собирать грибы, ягоды, травы заготавливать. Когда мама оправилась от болезни, уехала работать — сплавлять лес. Нина с сестрой снова остались вдвоем. Аня летом собирала ягоду, чтобы обменять на крупу, потом тоже работать пошла. Позже и Нина нашла свое дело — шестилетняя девчушка стала переправлять людей на двенадцатиместной весельной лодке.

Потом семье нашли дом. По соседству жил мужчина, у него были очень толстые книги. Нина Никитовна говорит, что тогда он им казался каким-то ученым. Сосед заметил, что семья всю картошку съедала, на посадку ничего не получалось оставить.

«Жалко ему нас стало, что зимой опять голодать будем, и он показал нам, как картошку глазками сажать, — вспоминает блокадница, — рассказал, как глазки нужно треугольниками обрезать и складывать в прохладу в подполе. Весной глазки посадили не в лунки, а рядками под его руководством. Когда они ростки дали, снова накрыли их землей. Вы знаете, какая была картошка? Приходили соседи, которые видели, что мы сажали, и дивились.

Еще у меня работа была — я водилась с малышом у соседей, у них восемь ребятишек было. Я сидела и зыбку с младенцем целыми днями качала. Вечером за это получала чашку каши».

Помнит, как зимой одна дома осталась, начала замерзать, печку топить нужно. Вышла с пилой на мороз, а сама от горшка два вершка. Давай пробовать пилить, не получается. Тут старичок какой-то подошел и говорит: «Ты к себе тяни пилу, а я к себе». Так и напилили дров на растопку.

А как-то пошла в огород, нарвала травы разной, наварила из нее супу — водой залила и вскипятила, после войны такими супами питались.

«Мама с сестрой пришли домой, я похвалилась, что их горячий суп ждет, — вспоминает Нина Никитовна. — Ох и поморщились они от того, что я в суп полыни наложила, но все съели. Мама потом научила лебеду и другие травы от полыни отличать».

В Иркенеево они прожили до 1947 года.

**
Нина БУКВИНА, блокадница:

— Победу мы встретили в глухой деревне Красноярского края. Услышали новость о капитуляции Германии по радио и все как один на улицу выбежали. Кричали, плакали, друг друга обнимали. Даже сейчас, когда вспоминаю, не могу сдержаться, слезы на глаза наворачиваются, — голос Нины Никитовны дрожит. — У нас охотник в селе был, любил ходить в тайгу на медведя. И всем сельчанам пообещал, что на День Победы приведет в деревню сорокового по счету пойманного за свою жизнь медведя. И вот стоим мы все на улице, плачем, обнимаемся от счастья, он в это время из леса выходит, ведет кого-то. Фигура за ним шла шатающаяся, будто пьяный шагал, а оказалось, что это тот самый обещанный сороковой медведь. Угадал ведь с поимкой — прямо к 9 Мая.

А вокруг так все зелено было, тепло. Наступила свежая таежная весна… Это было самым счастливым воспоминанием детства.